Ночь с самураем

Натали
из цикла "Записки мсковской Анжелик"

      "Все хорошее заканчивается слишком быстро, - с сожалением думала я. - Вот и заграничное моё путешествие подошло к концу - завтра домой".
      Я уже почистила зубы, собиралась скинуть коротенький шелковый халатик и лечь в постель, когда в двери постучали. Это был Тим.
      - Я хочу попрощаться с вами, мадемуазель Натали.
      - Прощайте, Тим - сказала я, но он шагнул в номер.
      - Вот так просто? - улыбнулся он своей рекламной улыбкой.
      Тим снял трубку телефона и что-то коротко сказал по-корейски. Я еще не поняла, чего он хочет, когда опять раздался стук в двери, Тим открыл сам, и официант из ресторана вкатил столик. На нем стояла большая плетенка с фруктами, много разных бутылок, шампанское в ведерке со льдом...
      - Вы позволите, Натали? Или у вас были другие планы на эту ночь?
      Честно говоря, я была в замешательстве. Но вместо того, чтобы придумать, как потактичнее отказать ему, я вдруг вспомнила свою первую встречу с Тимом.
      Я вошла в прохладное фойе отеля, подошла к портье. Узнав, что я из России, он сказал:
      - С вашего позволения, я приглашу коллегу. Думаю, что с ним вам будет удобнее беседовать, - он нажал какие-то кнопки там, у себя за барьерчиком и указал на кресло:
      - Присядьте пока, отдохните. Сегодня жарко, наш климат вам непривычен.
      Не успела я сесть, он уже поставил передо мной чашечку кофе. Я пила горячий кофе маленькими глотками и разглядывала розу - она лежала под стеклянной крышкой круглого низкого столика, - и думала: живая она или нет? И тут услышала голос и подняла голову. Бог ты мой! Ну, скажу я вам, это было что-то. Красавец! Фотомодель! Высокий, загорелый, ослепительная улыбка, резкие черты лица. Вау! Вот это кореец! Глаза у него были большие, открытые, разве что с неуловимой раскосиной, но это их не то чтобы портило, наоборот, придавало какую-то бархатную поволокость. К тому же, он заговорил со мной на отличном русском!
      Он представился, но я забыла его имя раньше, чем он его договорил. Он улыбнулся и сказал:
      - Вы можете называть меня так, как называют русские друзья - Тим.
      Через минуту меня постигло очередное изумление, когда я сказала, как меня зовут.
      - Наталья! Это удивительно русское имя, я его обожаю! Мне кажется, что в каждой Наташе живет Натали - мадонна Александра Пушкина, и Наташа Ростова! Знаете, какой эпизод романа я могу перечитывать снова и снова? Где Наташа пляшет комаринскую.
      Все, это был контрольный выстрел, и он меня добил. А Тим сказал:
      - Я буду называть вас мадемуазель Натали. Вы позволите?
      "Ну как я могу его выставить? - думала я теперь. - Человек целый месяц опекал меня, как родную. Ну да, это, наверно, входило в его служебные обязанности, но он ни разу не дал мне повода заметить, что он со мной по долгу службы".
      Я искренне улыбнулась Тиму и сказала:
      - Замечательно! Вы отлично придумали. Я только переоденусь.
      - Наташа! - быстро окликнул он, и я удивилась - он говорил мне "Натали" или "мадемуазель Натали", а так назвал впервые. - Это чересчур большая наглость, если я попрошу вас остаться так? - он смотрел на меня почти виновато.
      Я хотела возразить, уж слишком коротким был халатец, едва мог прикрыть трусики. И уже открыла рот, но он перебил, как будто угадал:
      - Пожалуйста. Позвольте в последний раз на вас полюбоваться, ведь завтра вы будет уже далеко.
      Это было как наваждение, но я опять согласилась с ним. По-моему, я даже не вспомнила, что под халатом-то у меня совсем ничего нет, я ведь собралась лечь спать, а в здешние душные ночи каждый клочок ткани на теле раздражал и был лишним. А подумала я в тот момент совсем о другом: что этот халатик я купила благодаря ему. Тим тогда предложил проводить меня на базар, что был неподалеку. В одном крохотном, забитом вещами магазинчике я и увидела халатик из шелковой ткани с крупным восточным рисунком. Тим заметил, что я задержала на нем взгляд, но цена была для меня... неподходящей, и я с сожалением отвернулась, хотела идти дальше. Он молча тронул меня за руку и заговорил с продавцом. Он так весело и остроумно торговался, пересыпая корейскую речь русскими словами! Продавец снизил цену в десять раз и продолжал смеяться, когда мы выходили от него.
      Благодарно улыбнувшись, Тим молча открыл шампанское и налил в высокие бокалы. Потом снял крышки с малюсеньких судков с какими-то экзотическими закусками.
      - Советую отведать вот это, - он поставил передо мной нечто непонятное, но выглядело оно привлекательно. - Может, больше вам никогда в жизни не представится такой случай.
      Мы выпили, и я попробовала рекомендованное им блюдо. Оно было очень острое, и очень вкусное. Правда, вскоре меня начала мучить жажда, и я никак не могла напиться. Тим исправно наполнял мои бокалы, но из спиртного наливал одно только шампанское, и это меня радовало - я плохо переношу алкоголь, сразу хмелею, вот и теперь почувствовала, как шампанское ударило в голову, но это было приятно.
      Я сидела в кресле, слушала Тима, смеялась его шуткам. И вдруг он встал и пересел на подлокотник моего кресла, наклонился надо мной.
      Весь месяц он был сама корректность, ни разу ни на йоту дистанция между нами не сократилась, ни единой нотки чего-то более интимного, только доброжелательность, радушие внимательного и заботливого хозяина. За четыре с лишним недели случались ситуации, когда мне приходилось полностью на него полагаться и доверять, и я ни раз радовалась, что рядом со мной именно Тим - надежный, порядочный, умный. А теперь он повел себя совершенно непредсказуемо. Наверно, я стопроцентная дура, но я действительно, не ждала ничего подобного. Я попыталась выскользнуть из кресла, но он толкнул меня назад и больно взял за волосы, наматывая их на кулак.
      - Сидите спокойно, Натали.
      - Тим! Что вы делаете?! Прекратите! Отпустите меня!
      - Почему я должен тебя отпустить? Я ведь нравлюсь тебе? Нет, если хочешь, ты можешь прогнать меня, но сегодняшней ночью у меня много конкурентов, с тобой многие хотят попрощаться. Так чего ты хочешь - меня одного, или я сдам тебя всем желающим и тебя будут трахать в очередь всю ночь?
      - Что? - онемелым языком еле выговорила я. Потом меня как кипятком окатило: - А ну пошел вон!
      Тим засмеялся и сказал:
      - Нет, сначала я покажу кое-что. Не психуй, и посиди минутку спокойно.
      Он встал, в руках у него появился маленький блокнот, он как-то странно, с пристальным вниманием посмотрел на меня и начал писать на листке блокнота. Я судорожно вздохнула, откинулась на спинку кресла и вдруг... широко раздвинула ноги, мало того, я положила их на деревянные подлокотники. И это при том, что под халатом ничего не было. Получилось это у меня совершенно непроизвольно, без мысли, само собой. В следующий миг я пришла в себя, резко выпрямилась и судорожно сжала колени в ужасе от непонимания - как я могла такое сделать. Тим протянул мне листок из блокнота, я прочитала: "Сядь удобно и раскройся".
      Несколько секунд я сидела, тупо уставившись на листок, я даже не сразу смогла понять, смысл этих слов. Потом медленно перевела взгляд на него:
      - Объясни...
      - Ты про гипноз слышала? - я только кивнула, не обратив внимания, насколько дурацким был его вопрос. - В гипнотическом трансе человек полностью зависит от другого человека, гипнотизера, ему можно внушить абсолютно все, и он исполнит не задумываясь. Как вот ты сейчас, - я почувствовала, что по позвоночнику побежали мурашки. - Ты очень гипнабельная, Натали, - засмеялся Тим. - А еще можно приказать человеку забыть все, что он делал. Тогда ты никогда бы не вспомнила, как раскинула передо мной ножки. А можно дать установку, чтобы память восстановилась с отсрочкой, включилась на определенный код. То есть, едва появляется ключик, замочек мгновенно спадает. Предположим, ты услышала словосочетание "отель пятнадцатое июля". Ты ведь помнишь, чем занималась в этот день, вернее - в ночь?
      У меня в голове как будто молния полыхнула - я вспомнила, картина быстро дополнялась все новыми деталями и принимала четкие формы. Если бы я не сидела в кресле, я бы упала.
      - Этого не было! - я хотела крикнуть, но только едва просипела - голос пропал.
      - Чего именно? - улыбаясь, спросил Тим. - Что ты вспомнила?
      Я отчаянно замотала головой:
      - Нет! Врешь! Врешь! - у меня начиналась истерика, Тим ударил меня по лицу, потом выдернул из кресла, прижал к себе.
      - Да, крошка, - с усмешкой сказал он. - И не только в ту ночь. Весь месяц тебя трахали каждую ночь и с большим разнообразием. А последняя ночь моя.
      Подол халата был теперь где-то в районе лопаток, рука Тима поглаживала мои ягодицы. Я рванулась от него и с ненавистью выпалила:
      - Пошел к черту!
      Я вырывалась изо всех сил, колотила руками куда попало. Но не долго. Он взял меня за волосы и заставил смотреть на него. Не знаю, применил ли он на этот раз свою способность подавлять чужую волю, или ему достаточно было только напомнить об этом. Он намерено четко проговорил:
      - Я прикажу, - и ты удовлетворишь абсолютно все мои желания, сделаешь такое, о чем даже подумать боишься. И я не дам тебе никакого забвения. Хочешь? - он помедлил, как будто ждал ответа, и добавил: - Но, знаешь, есть и другой способ, - он неторопливо, даже ласково положил руку мне на запястье.
      Дальше последовало очень короткое движение, и я взвизгнула - рука оказалась вывернутой за спину и высоко вздернутой, боль развернула меня спиной к Тиму, а правильнее сказать - задом, потому что я сложилась чуть ни пополам. Его жесткие пальцы продолжали стискивать мое запястье, я скулила от боли, и тут он протиснул вторую руку мне между ног и всей пятерней впился в волосы внизу. У меня из глаз брызнули слезы - показалось, что с меня там снимают скальп. Я ослепла от боли, а когда начала приходить в себя, обнаружила, что он прижимает меня к широкому подоконнику и крепко стягивает руки за спиной, мне показалось - поясом от халата.
      - Сволочь, - бессильно всхлипывала я. - Что ты делаешь? Пусти!
      Он молча связал меня и потянул пояс вверх - плечи заломило, это перешло в резкую боль.
      - Перестань! - закричала я сквозь слезы, потому что уже легла животом на подоконник и не могла больше наклоняться, а он все выворачивал мне руки, задирая их вверх.
      Потом он, видимо, за что-то закрепил конец пояса, освободил обе руки, и я почувствовала их у себя на ягодицах.
      - Скажи, что тебе нравится, Натали.
      - Ублюдок!
      - Неверный ответ, - сказал он и больно ущипнул меня.
      - Мне нравится, ублюдок! - взвизгнула я.
      - Еще один неверный ответ, - последовал второй щипок.
      Я бессильно заплакала и сказала:
      - Мне нравится то, что ты со мной делаешь.
      - Не забывай мне это говорить, - я почувствовала, что он улыбается. - Раздвинь ноги. Шире.
      - Я не могу, мне больно. Ослабь веревку.
      - Можешь, - раздался хлесткий звук, как от сильной пощечины, и ягодицу обожгло болью. - Ну, давай! - Второй удар подкрепил требование. - Видишь, ты просто не хотела.
      - Тим, пожалуйста, не мучай меня! - взмолилась я.
      - Тебе что, не нравится?
      - Нет.
      - Опять неправильный ответ, - он снова хлестко ударил меня.
      - Мне нравится! - крикнула я, проглотив слово "Сволочь!".
      - Расслабься, малышка. Не воспринимай это так трагически.
      Он сжал пальцами мои пылающие от боли ягодицы и раздвинул их. Я закусила губу и молчала. Уроки даром не прошли, я поняла, что ругаться, протестовать, как и умолять - только сделать себе хуже.
      Он приставил головку члена к растянутому большими пальцами анусу. Я знала, как это будет - впервые меня приобщили к "радостям" секса, изнасиловав в задний проход. А после многочисленных уроков, что мне преподавали те ублюдки - Андрей с Лешиком, мои "первые мужчины", - анальный секс перестал быть для меня чем-то сверхъестественным и ужасным.
      Когда Тим начал медленно проникать в меня, только в первую секунду я зажалась и сразу почувствовала резкую, рвущую боль. Давление усилилось, но член входил туго. Я заставила себя впустить его так, как он хотел, расслабилась и, Тим сразу провалился в меня. Боль хоть и не исчезла, но стала значительно слабее. Тим прижался ко мне животом, отстранился и опять вошел мощным толчком. Его качки становились все быстрее, резче и сильнее. Острая боль смешивалась с другой - тянущее нытье возникло внизу живота и потекло в ноги. И эта боль была мне тоже знакома. Но сейчас меня трахали, как на дыбе, я елозила от толчков животом по подоконнику, раскачиваясь на вывернутых руках, и изо всех сил кусала губы. "Да кончай же ты, сволочь!" - молила я.
      Он обеими руками стискивал мои груди и резко дергал за них, насаживая меня на член, и врывался в меня сильными резкими ударами с равномерностью и неутомимостью сваезабоечного механизма. Я не знаю, сколько это продолжалось - мне казалось, что невыносимо долго. Он то увеличивал темп так, что у меня в заднем проходе начиналась жгучая боль, как будто меня насиловали раскаленным железным стержнем, то медленно и почти до конца вынимал из меня член и опять впихивал его весь. Когда движения стали такими быстрыми, что работал только его таз, я надеялась, что финал близко, но он отлично владел собой, продлевал удовольствие, оттягивая вспышку оргазма. Вдруг он взял меня за волосы, и так сжал их в кулаке, что мне пришлось запрокинуть голову. И тут я увидела его. Темнота за окном превратила стекло в большое черное зеркало, и в своей белой распахнутой рубашке Тим четко в нем отражался. Он тоже смотрел на меня, в мокрое, искаженное болью лицо. И тогда, наконец, я почувствовала, что он кончает. Он навалился на меня, обеими руками стиснул груди, и член его воткнулся, причиняя такую боль, которую я молча вытерпеть не смогла, я закричала, и он взорвался внутри меня, пульсируя в истерзанной тесноте. В этот момент я не чувствовала ничего, кроме огромного облегчения. Тим еще несколько раз судорожно толкнулся в меня, желая проникнуть глубже, но член его уже утратил твердость.
      Какое-то время он почти лежал на мне, и его расслабленный член оставался внутри меня. Потом он поднял руку и освободил пояс, - связанные руки упали мне на спину. Я обессилено лежала, прижавшись щекой к прохладному подоконнику.
      Тим развязал мне руки и поднял. Шелковый халатик все еще держался на мне, и я начала неловко шарить, чтобы стянуть полы, не жалея остаться совсем без ничего, но руки почти слушались.
      Тим сам поправил его, и движения его были неожиданно мягкими, даже нежными. Он взял мою руку и посмотрел на запястье - оно было в красных и белых полосах, в следах от врезавшегося в них недавно пояса. Неожиданно Тим осторожно прикоснулся к запястью губами, глядя мне в глаза.
      От этой его ласки на глаза навернулись злые слезы, и я сказала:
      - Что, опять установку даешь?
      Он не ответил, молча подвел к креслу и усадил в него. Я чуть ни закричала от мгновенной острой боли в заднем проходе. Тим, расстегнул рубашку, скинул ее и остался совсем голым. Так прошел к столику с напитками. Там внизу лежал полиэтиленовый пакет, и в нем оказался халат для него.
      - Мне хочется поговорить с тобой, Натали, - сказал он.
      У меня не было для него никаких слов кроме "сволочь" и "ублюдок". Но я молчала - похоже, уходить от меня он не собирался, так лучше уж "поговорить", только бы не его садистский секс. Он подошел ко мне:
      - Мы будем разговаривать, и я буду любоваться тобой. Я хочу видеть тебя всю. Сядь вот так.
      Он взял меня за колени, широко развел их и поднял ноги на подлокотники. Такую же позу недавно приняла я сама, когда он приказал мне: "Раскройся!"
      - Не смотри на меня так, тебе ведь не больно, наоборот, вполне даже удобно. Вот устанешь только. Но это поправимо.
      Ублюдок! Его бы посадить на раздолбанный зад, чтоб собственным почувствовал все "удобство"! А у него тем временем в руках появился моток липкой ленты, и он начал приматывать мои ноги к подлокотникам - ничего хорошего мне это не обещало. Я попыталась удержать его руки.
      - Тим, - умоляюще проговорила я, чуть не плача. - Ну пожалуйста!
      - Убери руки, Натали, и не бойся. Мы будем сидеть и разговаривать.
      Закрепив ноги, он отступил назад, окинул меня взглядом и велел засунуть руки за спину. Потом спустил с моих плеч халат, раздвинул в стороны полы и, удовлетворившись результатом, сел в кресло напротив.
      Некоторое время он просто сидел и разглядывал меня. Мне трудно передать мои ощущения, особенно, когда глаза его опускались вниз. Наверно, так же трудно рассказать, что чувствует распятая жертва маньяка, когда он неторопливо раскладывает рядом инструменты для пыток. Меня колотила нервная дрожь, я затравленно глядела на него, в любую минуту ожидая чего угодно. Тим встал, наполнил на половину стакан и поднес к моим губам. Я выпила большими глотками, это было не спиртное, а что именно, я не поняла.
      Он опять сел в кресло, какое-то время смотрел на меня с легкой улыбкой, потом спросил:
      - Ну как? Лучше?
      В самом деле, мне стало гораздо лучше - прекратилась дрожь, успокоилось дыхание, притупился страх. Чем это он меня напоил?
      Тим в привольной позе раскинулся в кресле. Он не потрудился запахнуть халат, и сидел передо мной обнаженным. Не смотря на то, что я сейчас яростно ненавидела его, я все же не могла не увидеть, как он прекрасно сложен. Мышцы груди и пресса были выпуклыми, рельефными, живот - плоский и подтянутый. На груди, с правой стороны была изящная наколка: красно-черный крылатый дракон выгибал шею, и его широко распахнутая пасть нацеливалась на сосок левой груди. Все тело покрывал загар, все, даже что должны бы скрывать купальные плавки. Мягкий член его спокойно лежал на бедре, - даже не эрегированный, он был внушительной длины. Я с ужасом подумала, что он может в любой момент опять встать в боевую стойку. Какую еще пытку придумает тогда Тим?
      Я не сомневалась, что отдохнув, Тим захочет продолжить. Но пока он расслаблен и добродушен, может быть мне удастся что-то изменить... Я сама не верила, что можно уговорить насильника отказаться от своих намерений, но, сделав над собой усилие, заговорила:
      - Тим, - сказала я. - Почему ты со мной так? Что я сделала?
      - Ты что, решила, что я тебя наказываю? Тогда я изуродовал бы тебя. А я только делаю тебе немножко больно, но все без следа проходит, это не опасная боль. Ты же не вчера родилась, крошка? Знаешь, как заводят меня твои стоны, твой умоляющий голосок! - член его шевельнулся, и я с ужасом уставилась на него. - Не бойся, это позже, - коротко рассмеялся Тим. - Скажи, Натали, как тебя угораздило вляпаться в это? Умная девушка, не авантюристка, не проститутка.
      - Ты же знаешь, мне этот отель порекомендовали...
      - И ты даже не задалась вопросом, почему он такой дешевый? Приезжай и живи почти что даром? Тебе же не надо говорить, где водится бесплатный сыр?
      - Но совет мне дала подруга! Как я могла не поверить?
      - Подруга?! Серьезно?! Повтори это еще раз, и я возьму назад слова про умную девушку. И вообще засомневаюсь, все ли в порядке у тебя с головой. Мадам Люся - подруга! А ты, знаешь, ей наши "услуги" понравились. Она и сразу-то брыкалась не очень старательно, а в конце первой недели я устроил ей проверку - не стал внушать, чтоб забыла предыдущего клиента. В результате, она повела себя как проститутка, с улыбкой встретила следующего и с большим усердием обслужила. На нее сильно упал спрос, в конце концов я перестал с ней работать, оставил как есть. Мадам Люся старательно искала себе клиентов: стреляла глазками, вертела задом. Меня в какой-то степени даже радовало, что не надо больше с ней работать - она мне надоела, уж очень откровенно и навязчиво себя предлагала. Она ведь видела во мне только служащего отеля, потенциального клиента и не более.
      - Постой. Ты сказал "внушал, чтоб забыла"... А... зачем... забывать? - спросила я, холодея от пришедшей мысли.
      - Наши клиенты имеют особенность: их возбуждает, когда надо быть немного агрессивным, ломать сопротивление женщины. Поэтому каждый сеанс женщина воспринимает, как первый. Ей представляется, что в номер проник насильник, она - жертва насилия и ведет себя адекватно ситуации: сопротивляется, плачет, умоляет. Перед сеансом я почти не работаю с девушкой, разве что с особо стойкими, которых трудно подчинить оплеухой, - засмеялся Тим. - Некоторые готовы изуродовать и себя, и клиента. Или горланить так, чтобы весь отель на уши поставить. В общем, женщина не играет жертву, она себя ею чувствует, все естественно, я только чуточку корректирую ее поведение.
      - Тим... я тоже? Забывала?
      - Разумеется. На тебя был большой спрос, и теперь я начинаю понимать тех клиентов, кто хотел возвращаться к тебе каждую ночь. Желающих опять тебя изнасиловать было даже слишком много, но я пускал не более троих за ночь. А днем, только в виде исключения, и не больше одного. Иначе они затрахали бы тебя до смерти.
      Я почувствовала, что бледнею. Трое за ночь?! - не было этого, не было! Я ничего не помнила! Неужели это было возможно, чтоб меня насиловали трижды за ночь и даже днем, а я забывала об этом.
      - Ты врешь! Я ведь не резиновая кукла! Я бы все равно чувствовала!
      - У нас хороший доктор, есть прекрасные медикаменты. Так что если у тебя и оставались какие-то неприятные ощущения, то очень легкие.
      Я прикусила язык - эти странные утренние недомогания, причину которых я не могла понять... Мне стало нехорошо, закружилась голова и я закрыла глаза.
      Когда дурнота прошла, я нашла силы усмехнуться:
      - А перед отъездом ты рассказываешь? Получаешь от этого удовольствие?
      - Нет, не рассказываю. Зачем? Никто ничего не помнит, все увозят отсюда самые радужные впечатления. И рекомендуют наш замечательный отель подругам, - рассмеялся Тим.
      "Леська понятия не имела, на что меня посылает!" - какой-то ледяной комок разжался во мне.
      - Тогда почему ты со мной откровенничаешь? - спросила я. - Опять велишь все забыть? Или что?
      - "Что" - это что? Ты имеешь в виду, уедешь ли отсюда живой? Не бойся, конечно, уедешь. Но я хочу, чтобы меня ты помнила. Почему? Просто хочу. Тебе запомнится эта ночь, мон амур?
      - Разве что, как меня трахали, выкручивая руки.
      - Еще не утро.
      От этой фразы у меня сжалось сердце, и я сказала:
      - А если я подам в суд?
      Он расхохотался.
      - В своей дикой, криминальной России? Это будет забавно. Но лучше в Гаагский. Чтобы там взглянули на подписанное тобой соглашение.
      - Какое соглашение?
      - Об услугах, которые ты обязалась оказывать в погашение разницы между реальной стоимостью проживания в отеле и тем, что оплатила наличными.
      - Но ты сказал, там... Ты говорил про другое!
      - И я почти тебя не обманул. Вспомни - я предложил тебе расписаться, что ты осведомлена - клиентам нашего отеля мы рады предложить сервис особого рода. И ты радостно подписалась неизвестно под чем. Мне даже не понадобилось принуждать тебя. Ах, Натали, Натали... Сам бог велит учить таких простушек.
      - Если бы ты только знал, как я тебя ненавижу... - едва выговорила я сквозь зубы.
      - За что, мон амур? Даже обидно. Ты получила все, зачем ехала: заграничное путешествие, обилие впечатлений и чтоб недорого. Ты должна быть довольна не меньше, чем мы тобой. - Он насмешливо улыбнулся: - А я знаю, почему ты сердишься. Неудовлетворенная женщина - это стихийное бедствие.
      Тим встал, медленно подошел ко мне и опустился на колени.
      - Мне нужно в туалет. - Больше всего на свете я хотела, чтобы он не прикасался ко мне! Но я сказала правду, в туалет мне, действительно, надо было сходить - я слишком много выпила всякого, заливая жажду после того экзотического блюда.
      - Не можешь терпеть?
      - Убери эти липучки, слышишь?
      - Не вредничай, я же вижу, - ты вполне можешь потерпеть.
      Он наклонился и медленно провел кончиком языка по ноге от паха к колену, я вздрогнула - меня можно было довести до финала, лаская только внутреннюю поверхность бедра. А Тим начал прихватывать зубами, и я судорожно сглотнула, вжимаясь в спинку кресла. Он посмотрел на меня своими темными ублюдочными глазами, и не отрывая взгляда от моих глаз, прошел пальцем снизу вверх, раскрывая увлажнившиеся губы. Потом взял их обеими руками и, выворачивая, развел в стороны.
      - Ты похожа здесь на розу с алыми лепестками. И такая же ароматная.
      Он наклонился и провел языком там, где только что прошелся пальцем, снова вернулся к началу и, дойдя до расщелины, впихнул в нее язык, начал обшаривать там, стараясь проникнуть в глубину. У меня приближался срок месячных, и в это время влагалище становилось очень чувствительным. Я едва сдерживала стоны, и одновременно во мне поднималась волна бешеной ненависти за эту его власть над моим телом. Не отрываясь, он взял меня за ягодицы и подтянул к себе так, что я почти легла. Язык Тима продолжал свои исследования, когда меня пронзила такая боль, что я закричала - Тим резко проткнул мне анус большим пальцем, ввинчивая его внутрь. Я выдернула руки из-за спины и изо всей силы отпихнула голову Тима, он откинулся назад, и я с ужасом увидела его напряженный, вздыбленный член.
      - Немедленно развяжи меня! - заорала я - страх придал мне смелости. - Я хочу в туалет, оглох что ли?!
      Он сидел на коленях, опираясь сзади на руки, с членом, прижатым к животу. Тим смотрел на меня, и по его лицу я не могла понять, что он собирается сделать со мной из-за этой дерзкой выходки. А он спокойно сказал:
      - Не ори, а то рот заткну. В туалет пойдешь, когда я разрешу. А до тех пор будешь терпеть, сколько мне захочется.
      - Извращенец чертов! - заорала я. - Плевать мне на твои разрешения! - И я пустила струю прямо под себя.
      Он смотрел с удивлением.
      - Разве я тебе разрешил?
      - А мне по хую! - я дрожала от бешенства.
      - Как?! - уставился он на меня.
      - Пошел в жопу!
      Он вдруг начал хохотать. Я не помню, когда материлась в последний раз. Наверно, еще с Андреем и Лешкой - их страшно возбуждали матерки, слетающие с моих губ, и они частенько пользовались этим приемом для восстановления своей боеготовности. А чтоб добровольно и вслух - не помню. Тим перестал хохотать и, все еще улыбаясь, сказал:
      - Теперь повтори, куда ты меня послала?
      Я молчала, сообразив, что ляпнула не то.
      - Повтори.
      - Да пошел ты, - буркнула я.
      - Имей ввиду, я нисколько не против пойти, куда ты предложила. Но оказывается, ты вопила сейчас от удовольствия? Тебе понравилось, что я воткнул тебе... как? в жопу?
      - Тим... не надо... прости... - не выдержав, пробормотала я, понимая при этом, что он и ждет, чтобы я просила, умоляла его не причинять мне боли.
      - Ты лишила меня удовольствия и испортила кресло. Теперь говоришь - прости. Это правильно? - Я молчала, и он сказал: - Видишь, ты сама понимаешь, что заслужила небольшого наказания.
      Он подошел и встал коленями на кресло - его сухие, мускулистые как у бегуна бедра подперли мои, запрокинутые на подлокотники. Он усадил меня так, что набухший его член, с оголенной, нетерпеливо подрагивающей головкой, оказался прямо перед моим лицом.
      - Руки за спину и не смей их оттуда вытаскивать, иначе свяжу. - Он положил ладонь на спинку кресла, в другую руку взял член и приказал: - Открой рот. Я тебе обещал, что заткну его, если будешь кричать? Ты не послушалась, а строптивых надо укрощать.
      Поверьте, нет ничего проще сделать из строптивицы само послушание, сначала зверски изнасиловав ее, потом примотав к креслу... К тому же, я уже представляла себе, на что он способен. Я зажмурилась и открыла рот. Он вставил твердый, до предела эрегированный член:
      - Теперь поработай как следует, крошка.
      Я чувствовала языком его вздувшиеся, наполненные вены, старательно делала все, что он хотел, потому что мечтала, чтоб он скорее кончил. Я боялась, что он начнет работать сам, всаживая свой кол мне в рот без всякой предосторожности, когда затылок мой прижат к спинке кресла. Я старалась языком и губами, а он медленно входил в меня, пока не упирался в небо, и так же медленно выходил назад. Тим дал мне вволю потрудиться, стонал от удовольствия. Но постепенно темп его движений усиливался, и в какой-то миг он, не сдерживаясь, вошел резко и глубоко - я задохнулась и закашлялась. Он на такую мелочь и внимания не обратил, только крепко взял меня за волосы, чтобы голова не моталась, и опираясь другой рукой на спинку кресла, задвигал бедрами по полной амплитуде. Член его ритмично втыкался мне в горло, я содрогалась в рвотных конвульсиях, судорожно сглатывала и пыталась дышать носом. Он не дал себе скользнуть через тот предел, когда начинается неукротимая стихия высшего наслаждения, остановился на самом краю. Тим отстранился, ожидая, когда острота ощущений пойдет на убыль, а я громко и судорожно глотала, борясь с рвотными позывами. Через минуту-другую он опять сжал в кулаке мои волосы, снова втолкнул член мне в рот, и я с ужасом услышала:
      - Все сначала, Натали.
      Лицо мое было мокрым от слез, внутренности сбились в комок и подпирали горло. Я была совсем без сил и уже плохо соображала, почти теряя сознание. Пришла в себя, когда в горло мне ударила густой струя, потом вторая, третья... Член Тима все еще заполнял мой рот, сперма текла в горло и чтобы не захлебнуться, я судорожно начала сглатывать. Господи, сколько я уже проглотила ее? Начало положили Андрей и Лешка, у них я глотала, давясь от отвращения. Потом привыкла, отвращения не испытывала, но и удовольствия получать тоже не научилась.
      Измученная, я дрожала от слабости и от того, что он заставил меня сейчас вытерпеть.
      - Возьми, - услышала я и увидела перед собой стакан, до половины наполненный коричневой прозрачной жидкостью. Запах коньяка перебил запах спермы, и мне стало легче. Я взяла стакан и выпила все сразу, как лимонад.
      Прошло несколько минут, прежде чем Тим заговорил опять.
      - Натали, я готов сказать тебе комплимент, - я открыла глаза и увидела, что он насмешливо улыбается. - Мадам Люсе очень далеко до тебя.
      Я чувствовала, что молчать - хуже. Это значит, оставить его наедине с мыслями, фантазиями и ощущениями. Лучше говорить и по возможности увести на темы далекие от секса (сидя перед ним на раскорячку, с демонстрацией всех прелестей - ну-ну...) Едва шевеля языком, я сказала:
      - Откуда ты про нее знаешь? Ты же говоришь, что не спал с ней.
      - Но я видел ее в работе. В начале я несколько раз присутствовал.
      - И она не возражала?
      - Ничуть. К тому же, я был чем-то вроде страховки. Но ты, Натали! Я и предположить не мог, что ты так опытна. Так впустить с черного хода умеет далеко не каждая. А что ты выделывала сейчас язычком? Это что-то! Я очень удивлен и очень приятно удивлен. Наверно, как раз про этот случай и говорит ваша пословица про тихий омут? Как тебе удается оставаться скромницей, имея опыт проститутки?
      Я посмотрела на него, и наверно, во взгляде моем было столько ненависти, что он умолк. Потом спросил, но тон был другой, без дурацкой игривости:
      - С кем ты набралась такого опыта? Тебе повезло с мужчиной? Тебя научил любовник?
      - Нет.
      - Кто же?
      - Такие, как ты.
      - Такие? Их было много? И что значит - как я? - Я молчала, и, помедлив, он предположил: - Против твоей воли? Расскажи мне.
      Я усмехнулась и сказала:
      - Ага. Разбежалась.
      - Я хочу знать.
      - Пошел ты... - Нет, о чем угодно, но об этом я говорить не собиралась.
      - Мадемуазель Натали, мон амур Натали... - с улыбкой проговорил он, и дальше что-то по-французски, как будто стихи. Я разобрала только что-то типа "ля камели" и "Нотр-Дам де Пари".
      - Ты и французский знаешь? - спросила я. Меня устраивала сейчас любая тема, хоть проблемы свиноводства, только бы он не принялся опять за меня. Поэтому я не давала воли своему негодованию и злости.
      - Знаю. Мне нравится учить незнакомый язык.
      - Французский очень красивый.
      - Да. Но не красивее японского.
      - Бог ты мой! А что труднее выучить: японский или русский?
      - Едва ли я могу быть экспертом в этом деле. Русский я освоил в детстве, мои родители жили в России шесть лет, в СССР. А японский - мой родной язык.
      - Ты - японец?!
      - Да. Что в этом удивительного?
      - Так может, и отель принадлежит тебе?
      - Натали, это нехороший вопрос. Ты настаиваешь, чтобы я ответил?
      В голове у меня завертелось что-то про якудза, и я поспешно ответила:
      - Нет, не надо!
      - И все же, я с тобой куда откровеннее, чем ты, - улыбнулся Тим. - И ты мне очень нравишься, малышка.
      Тим встал, и увидел в моих глазах такой страх, что поспешил утешить:
      - Не бойся. Я больше не причиню тебе боли. Я только хочу выпустить тебя из кресла. Мне надо перерезать липучку, поэтому я беру нож.
      Голос его был убедительным, но когда он с ножом направился ко мне, я похолодела. Он действительно, снял с меня путы и помог выбраться из мокрого кресла.
      - Я хочу вымыть тебя, - сказал Тим и повел в душ.
      Этот последний, смертельный страх прошел, но настолько опустошил меня, что мне стало на все наплевать, я безучастно шла, куда он вел меня, вставала, куда велел. Конечно, сказались и полстакана коньяка, но странным образом: я не опьянела, но ослабела так, что едва шевелилась.
      Когда сверху на меня полилась теплая вода, я совсем раскисла - ноги перестали держать, и я начала опускаться на пол. Мне захотелось свернуться в комочек и умереть. Тим сбросил халат и, взяв меня на руки, встал под душ. Я опустила голову ему на плечо и тихо, без сил, заплакала. Тим стоял молча, ждал, когда сама перестану. Я выплакалась, и мне стало лучше. К тому же, вода становилась все холоднее, и зубы у меня уже начали стучать от холода, я грелась только о горячее мужское тело. Холод волей-неволей заставил прийти в себя, я уже давно выскочила бы из-под ледяного душа, если бы Тим не держал меня на руках, и я взмолилась:
      - Хватит! Холодно же!
      Он открыл кран с горячей водой, и меня окатило теплом - это было блаженство.
      - Отпусти, - попросила я.
      Тим поставил меня на пол, щедро выдавил на мочалку мягкое жидкое мыло из пластикового флакона и начал растирать мне плечи, спину, руки, покрывая их пеной... Он действительно, мыл меня, как ребенка: бережно и тщательно. Потом завернул в огромное пушистое полотенце и унес в комнату, положил на кровать. Сам опять вернулся в ванную, вышел с полотенцем и халатом. Я лежала и смотрела, как он вытирал себе голову, потом растерся полотенцем и накинул халат. Расчесав пятерней взлохмаченные волосы, он снял трубку телефона и о чем-то распорядился. Наверно, я уснула на несколько минут, потому что когда открыла глаза, Тим катил к кровати столик, но другой, не тот, что нам привезли вечером.
      - Мне кажется, ты хочешь есть, - сказал он.
      И я обнаружила, что, в самом деле, зверски хочу есть.
      Тим подкатил столик к кровати, откинул жестко накрахмаленную салфетку, которой он был накрыт. Не двигаясь, я лежала и решала головоломку: адекватно ли моё поведение ситуации, или оно скорректировано Тимом, и поступками своими руковожу не я. Понятия не имею, может ли человек в гипнотическом трансе осознавать, что он находится под гипнозом. Поэтому я пыталась понять, насколько ненормально моё поведение, если оно, действительно, ненормально. С одной стороны, я сознавала, что я - жертва садистского изнасилования. А с другой - почему в промежутках между этими пытками я спокойно разговариваю со своим насильником, то есть у нас возникают почти нормальные человеческие отношения? При этом я ведь понимаю, что до утра еще далеко, а уходить он не собирается, и это значит, что для меня ничего не кончилось, этот ужас будет иметь продолжение. Так что я должна была бы сделать в ясном сознании? Драться с этим японцем? Смешно... Нет, ему, может, и будет смешно, но мне - едва ли. Вырываться и бежать из номера? А далеко я убегу? Я ведь не дома, а в этой проклятой загранице. Бежать к портье и кричать, что меня изнасиловали? Но если здесь и в самом деле творится то, о чем Тим мне поведал? Тогда насилие тут вещь самая обыкновенная, и Тиму просто помогут меня "успокоить". Ох, что-то настойчиво подсказывало мне, что едва ли кто-то кинется мне помогать и звать полицию...
      Не знаю, мои это были мысли или внушенные Тимом, но твердо я знала другое - больше всего в ту минуту мне хотелось напиться. До бесчувствия. Чтобы из моего сознания выпал кусок реальности, начиная с этой минуты, а прийти в себя лучше всего уже в московском аэропорту. А потом, может быть, я сумею заставить себя выкинуть из головы вообще все, связанное с этим проклятым отелем-мышеловкой, сумею все забыть, потому что помнить - мучительно. Я села на кровати с намерением немедленно выпить. О, черт! - я едва сдержала стон. Нет, забыть будет затруднительно. По крайней мере, еще несколько дней мой "черный ход" будет напоминать о Тиме.
      Я встала, обернула полотенце вокруг себя, и постаралась сесть так, чтобы боль чувствовалась меньше всего. Впрочем, фиг с ней, сейчас приму хорошую дозу обезболивающего, и через несколько минут забуду о ней. Разглядев этикетки бутылок - не в смысле названий, а в смысле градусов, - я выбрала среди них ту, где значилось "Alk. 35%" и свинтила колпачок. Водки бы... Ладно, сойдет и это их пойло.
      Тим заинтересовано смотрел, как я выбрала бокал побольше - кажется, он был для шампанского - и набулькала его полный.
      - Натали, - сказал Тим, - поешь сначала.
      - Отвали со своими советами! - с усталой злостью буркнула я. - Папа выискался...
      - Поешь, - повторил он и, протянув руку через столик, ладонью накрыл бокал.
      Я подняла на него глаза, и наверно в моем взгляде было много чего, потому что даже я сама ощущала его свинцовую тяжесть.
      - Тебе что, не все равно какую меня трахать? - медленно спросила я, помолчала, как будто ждала, что он ответит. И откинула его руку.
      Бокал я опустошила не отрываясь, не чувствуя ни горечи, вообще никакого вкуса. А когда выпила до конца и вдохнула, во рту вспыхнуло, небо и горло загорелось, в гортани началось такое, будто я углей раскаленных наглоталась. Я лихорадочно начала шарить взглядом по столику, чем бы залить этот пожар, и Тим плеснул мне в тот же бокал из другой бутылки, по цвету смахивающее на гоголь-моголь, да и по консистенции такое же, и я торопливо влила себе в рот порядочную порцию непонятно чего. Тим с усмешкой наблюдал эти мои подвиги.
      Пожар утих, и я бесцеремонно начала открывать все подряд судки и мисочки, пробовать их содержимое сначала вилкой, а потом полезла пальцами. Теперь Тим смотрел на меня с откровенной улыбкой. В ту минуту мне хотелось его разозлить, чтобы слетела с него эта чертова невозмутимость! И я надеялась, что все-таки, цели достигну. И точно, когда я в очередной раз сунула палец в какой-то пряный соус, Тим вдруг перехватил моё запястье. Я со злостью метнула на него взгляд, намереваясь послать его подальше вместе с любыми советами и нравоучениями, когда он наклонился и медленно провел языком по вымазанному соусом пальцу. А потом весь взял его в рот, и я почувствовала, как, обволакивая жарким влажным теплом, его язык прижимает мой палец к небу. Меня будто током дернуло, и я вырвала у него руку - на сей раз он держал ее легко, без малейшего усилия. Он усмехнулся и предложил:
      - Давай, я все же лучше положу тебе что-нибудь, - и, не дожидаясь ответа, стал наполнять мою тарелку. - Ты умеешь есть китайскими палочками? - Я никак не прореагировала на его вопрос, а он сказал: - Попробуй. Смотри, возьми их вот так.
      Правую руку он держал в качестве наглядного пособия, а левой вкладывал палочки в мою руку.
      - А теперь пальцами. Вот так. Это не труднее, чем научиться вязать спицами.
      Я посмотрела, как ловко управляется Тим, и мне стало интересно, смогу ли я сама так? Я пошевелила пальцами, и палочки задвигались. Но увы... они или торчали в разные стороны, как усы у таракана, или судорожно перекрещивались - да как ими можно подцепить что-то с тарелки и донести до рта? Это надо было такое придумать! Вот же извращенцы! Совершив несколько невнятных манипуляций в своей тарелке, я удачно выгребла часть содержимого на стол, потом решительно наколола острием палочки кусочек мяса и, наконец-то, хоть что-то донесла до рта.
      - Это несомненный успех, мон шер! - рассмеялся Тим. - Смерть от голода тебе уже не грозит.
      Он неторопливо взял палочками большую маслину из фарфоровой миски и медленно поднял, понес к моим губам. Я смотрела на его руку, будто завороженная этим красивым, изящным движением и красотой самой руки... Машинально раскрыла губы, и палочки проникли ко мне в рот, положили на язык сладко-соленую маслинку. Все это время он, не отрываясь, смотрел на меня, и от того, что было в его глазах, мне стало нехорошо. Я почти автоматически опять потянулась к бутылке и опять приняла хорошую дозу "анестезии", а потом запила тем "гоголем-моголем". Подняв глаза на Тима, увидела его неизменную усмешку. Потом этот садюга проговорил:
      - Ты не опьянеешь.
      - Это почему?
      - Потому что я этого не хочу.
      - И что? По твоему желанию градусы испарятся?
      - Зачем такие сложности? Достаточно поставить перед тобой бутылку минеральной воды и заставить увидеть то, чего на самом деле нет. А если бы ты нужна была мне пьяной, мне бы не понадобилось вливать в тебя бутылку коньяка - ты опьянела бы от стакана воды из-под крана. - Я недоверчиво рассматривала этикетку на "моей" бутылке - неужели и вправду, минералка? - Но это все из области гипотетического, - снова улыбнулся Тим. - Просто вот этот напиток, которым ты запивала, нейтрализует алкоголь. Теперь можешь выпить хоть все это, - он указал на бутылки, - желаемого эффекта уже не получится.
      - Тим, какой же ты сволочуга, - без особого чувства, устало сказала я.
      Наверно, он врал мне - но где вранье, а где правда? Правда, вероятно, была одна - я, действительно, не чувствовала опьянения. Но зато опять пришла такая слабость, что я даже есть расхотела.
      - Не сердитесь, Натали, - Тим пересел ко мне на кровать и погладил по голове, как обиженного ребенка. Рука его легла мне на колено и медленно поползла вверх по бедру. Она показалось мне обжигающе горячей, но одновременно от нее как будто исходил ледяной холод и проникал в меня. Другой рукой он тихонько обнял меня за плечи и мягко положил на спину. Во мне все напряглось, и мне стало странно - неужели он не чувствует, что я стала деревянной? С полотенцем, изображающим моё одеяние, Тиму и бороться не пришлось - оно с готовностью расступалась под его рукой. Скользнув по бедру, ладонь Тима обожгла мне живот.
      - Какая бархатистая у тебя кожа, - промурлыкал он, окончательно устраняя остатки покрова. - Теплый атлас.
      Чуть сжимая грудь, он наклонился и тронул губами сосок.
      - Тим... довольно... не трогай меня...
     
     
      Он поднял голову и посмотрел мне в глаза.
      - Ты ведь хочешь, чтобы я взял тебя, Натали...
      - Нет!.. - Это неправда, - он прикоснулся кончиком языка к набухшему, твердому соску. Ладонь его спустилась вниз и легла на темный холмик, средний палец продвинулся вперед и медленно погрузился во влажное и горячее, - я вздрогнула. Плоть моя с готовностью раздвигалась, уступая его нежному натиску. - Ты хочешь меня...
      - Нет! - я замотала головой, едва не плача.
      - Твое тело говорит другое.
      - Только тело...
      - Оно доставило мне сегодня столько удовольствия.
      - Пожалуйста, Тим...
      - Натали, на этот раз я хочу, чтобы удовольствие получила ты. Клянусь, я не причиню тебе боли, ты узнаешь меня другого, - он накрыл губами сосок и осторожно втянул его в рот, чуть сжимая зубами.
      - Я ничего не хочу... - мой голос вздрагивал.
      - Ты не веришь мне?
      - Верю. Только я знаю... если тебе вдруг захочется, чтобы я завизжала от боли... ты не увидишь причины отказать себе в этом.
      - Это не так, - он поднял голову и увидел, что у меня в глазах стоят слезы. - Ты боишься меня?
      - Да.
      Тим лежал со мной рядом, опираясь на локоть, - затылок мой покоился в теплой лодочке его ладони. Бедром я чувствовала его напряженный член. Теперь он окинул медленным взглядом моё обнаженное тело, и глаза наши снова встретились.
      - Я не хочу, чтобы ты дотрагивался до меня, - судорожно сглотнув, сказала я.
      - Хорошо, - коротко проговорил он, поднялся, неторопливо закурил и встал к окну спиной ко мне. Помолчав, сказал: - Поразительно!
      Если он рассчитывал на мой вопрос, то напрасно - мне нисколько не было интересно, чему он там поражался. Я не верила, что он действительно услышал мою мольбу и решил оставить меня в покое. Я лихорадочно шарила глазами в поисках какой-нибудь одежды, - халатец мой куда-то исчез, наверно, остался в ванной. Я начала заматываться в полотенце, но все равно чувствовала себя голой. Тогда я отважилась проскользнуть к шкафу с одеждой, и там судорожно натянула на себя джинсы и майку, радуясь, что Тим не обернулся и не остановил. Потом только мне пришло в голову, что ему не надо было оборачиваться, - в оконном стекле как в зеркале отражалась вся комната, и Тим, конечно, видел меня. Но обернулся, лишь когда я оделась, прошелся по мне взглядом с ног до головы и ничего не сказал, пошел сел в кресло. Щурясь от сигаретного дыма, он смотрел на меня, а потом повторил:
      - Поразительно. При такой сексапильности - ты холодная женщина, Натали.
      Я невольно усмехнулась - это "открытие" я давно уже сделала и без него. Потом сказала:
      - Слишком часто меня заставляли испытывать презрение к собственному телу. - Почему?
      Но я уже пожалела о словах, которые вырвались неожиданно для меня самой, и буркнула детскую отговорку:
      - По кочану.
      - По кочану?
      - Отстань, Тим, ладно?
      Несколько секунд он молча смотрел на меня, потом проговорил:
      - Нет. Не ладно. Я уступил тебе. Теперь твоя очередь.
      У меня екнуло сердце. Воистину: язык мой - враг мой. Ведь он и правда уступил моим просьбам, так чего я нарываюсь опять? Никто не тянул за язык, а раз начала...
      - Тим... я не хочу... не могу я выворачиваться перед тобой наизнанку...
      - Хорошо, скажи только одно... объясни, что значит "испытывать презрение к собственному телу"?
      - Это... Знаешь, я как-то читала детектив... Один момент запомнился особенно: три или четыре негодяя насиловали женщину. И смеялись, что она при этом кончила. А она потом не захотела жить дальше... вот из-за этого презрения к себе, из-за предательства собственного тела... Можешь поверить, - усмехнулась я, - это очень неприятное чувство.
      - Три или четыре... - задумчиво повторил Тим. - А в твоем случае столько их было?
      - Два... - деревянным голосом проговорила я.
      - В течение какого времени?
      - Около года... Довольно, Тим...
      Он встал и подошел ко мне. Он смотрел на мои руки, и я увидела, что пальцы побелели, вцепившись в спинку стула. Я с усилием разжала их и быстро спрятала за спину.
      - И год этот продолжается?
      - Нет. Все закончилось.
      - А сейчас у тебя есть мужчина?
      - Нет.
      Он смотрел на меня и молчал, и это было невыносимо долго. Взгляд его скользил по моим губам, волосам, по лицу, груди, шее... А я холодела от мысли, что за этим последует. Но он вдруг сказал нечто странное, стихи, что ли?
      - "Тележка стронулась и катится с горы, слепой ездок думает, что правит ею, и только дорога знает, где он поднимет ключи прозрения..." Мне жаль, Натали...
      - О чем ты? Какая тележка?
      - Жизнь. И каждый из нас - Слепой Ездок, думаем, что правим своей Жизнью.
      - А дорога?
      - Судьба, вероятно. Ключи Прозрения... Ключи - боюсь, они горькие. Но тележка стронулась с горы и ее не остановить.
      "А сам ты, случаем, не тронулся, мелешь всякую ерунду!" - подумала я, но предпочла не высказываться вслух. Тим взял со стола мои часы, взглянул на них и сказал:
      - Ложись спать. Тебя никто не потревожит, я обещаю.
      И я осталась одна. С усилием преодолев оцепенение, я подскочила к двери и повернула ключ до отказа. Этого показалось мало, я лихорадочно начала оглядываться в поисках чего-нибудь, что можно вставить в ручку, хватала все, что попадалось, потом вдруг сообразила, что ручка-то сделана в виде шара... Я села на кровать и закрыла лицо руками.
     

      ...Утром он провожал меня. Когда я села в такси, он закрыл за мной дверцу и вдруг наклонился и тихо спросил:
      - Ты не боишься, что оставляешь меня своим должником?
      - Я рада, что у тебя не будет возможности вернуть мне этот долг.
      Глаза его сделались насмешливыми.
      - Доброго пути, мон амур Натали, - проговорил он и отступил от машины.
      Я не ответила, такси тронулось, и я закрыла глаза, как будто торопилась оставить в прошлом все, что со мной здесь произошло.